молоко

= цитата к празднику =

"Подход постмодернизма кажется мне похожим на подход человека, влюбленного в просвещенную даму. Он знает, что не может сказать: "Я безумно тебя люблю", потому что он знает, что она знает (и что она знает, что он знает), что это уже написал Лиала. И все же выход есть. Он может сказать: "Как сказал бы Лиала, я безумно тебя люблю". Вот так, обойдя ложную невинность и четко сказав, что невинного разговора уже больше не получится, он в то же время сказал даме все, что хотел, что любит ее и любит ее во времена утраченной невинности".

(с) Умберто Эко. "Постмодернизм, ирония, удовольствие" (Из заметок к роману "Имя Розы").


"Умберто Эко отметил, что даже язык чувств в эпоху постмодернизма вынужден прибегать к кавычкам. Слово "люблю" повторялось уже столько раз, что интеллектуал новейшей формации не скажет своей подруге просто "люблю", но добавит: "Я люблю тебя, как сказал бы..." - и по своему вкусу добавит имя поэта или мыслителя. Кавычки здесь вполне уместны, поскольку меняют смысл того чувства, которое обозначают. "Люблю" в кавычках - чувство более утонченное, ироничное, уклончиво-обольстительное, чем просто "люблю". Может быть, это уже не любовь вообще, а нечто другое, выразимое не каким-то определенным словом, а только кавычками. Но если вокруг этих кавычек поставить еще одну пару кавычек, а затем третью, и четвертую, и пятую, то это умножение сложности уже не отзовется в чувстве, а скорее упразднит его. """""Люблю""""" не означает уже ничего, кроме любви к самим кавычкам. Именно так, по ступеням нарастающей рефлексии без поддержки и отклика чувств, движется современное самоцитатное искусство.

(...)

Теперь кавычки уже так впитались в плоть  каждого слова, что оно само, без кавычек, несет в себе привкус всех своих прошлых употреблений, привкус вторичности, который стал просто необходим, чтобы на его фоне стала ощутима свежесть его повторного употребления. Вернемся к примеру, приведенному Умберто Эко. Когда произносится слово "люблю", то оно подразумевает: да, так могли бы сказать и Данте, и Пушкин, и Мопассан, и Умберто Эко, но это я говорю, и у меня нет другого слова, чтобы высказать то, что оно означает. Такое слово содержит презумпцию вины и жест извинения, признание собственной цитатности - и тем самым еще сильнее и увереннее подчеркивает свою безусловность, незаменимость, единственность.  Если постмодернистское "люблю" пользовалось цитатностью как смысловой лазейкой, в которую субъект высказывания мог скрыться от его прямого смысла и ответственных последствий,  то теперь цитатность подчеркивается, чтобы быть перечеркнутой. Слово сразу расслаивается на два слова, цитируемое и надцитатное (произносимое впервые, здесь и сейчас), что открывается простор для новой многозначности".


(с) Михаил Эпштейн, "О новой сентиментальности", 1992.
качели

= такси =

"Жизнь ползет, как змея в траве, пока мы водим хоровод у фонтана" (с) БГ.

если жизнь ползет, как змея в траве,
то гадюка скорей, чем уж.
про какой-то там номер на рукаве
ты поешь,
принимая душ,

про ладонь превратилась в кулак поешь
и про белый снег серый лед.
если жизнь бежит - то пыхтит, как еж,
догоняющий самолет,

если жизнь летит - то как мотылек
в дребезжащий огонь свечи;
ты выходишь из душа, твой взгляд далек;
не забудь:
кошелек,
ключи,

ноутбук,
черновые твои листы,
их махрящиеся края.
если жизнь поет - то поет, как ты,
если жизнь молчит - то как я;

я цитирую гумберта, гумберт - по,
все цитата, что ни спроси.
если жизнь идет, как трамвай в депо,
то давай закажем такси.
забаррикадируйся

= четверг: пейзаж с поцелуем =

и где-то очень скрипят качели,
(и стало больше трамваев вечерних!)
и голубь пинает засохший пряник,
(и больше шума и всякой дряни!)
и девочка лезет мизинцем в помаду
(и это весна, и иного не надо!),
и двое тащат газеты в вязанках,
а мысли их матерны и белесы,
и курит водитель у автозака,
слегка попинывая колеса.

и с крыш водопады, и боже, боже,
чего стало больше, кого стало больше?
собак без присмотра, детей без него же,
стрит-арта, стрит-артеров - вот же, вот же! -
плюс всяких фриков, плюс ярких красок,
бомжей, тусящих по теплотрассам,
веснушек из грязи на джинсах и куртках,
окриков типа "быстрее, Маша!",
ручьев, а в них - скорлупок, окурков,
пакетов от сока, рваных бумажек.

и всё здесь просто, хрустко и хлестко,
что слышишь на улицах, на перекрестках:
"как будто бы ревность",
"пошел на принцип",
"почем? я слышал, всего за тридцать",
"да ну, для бродяги этого много!",
"такая досада - сломала ноготь",
"да сколько ж можно в этой конторе",
"петух на будильнике, реально, слушай!",
и вот текут десятки историй -
десятком ручьев в огромную лужу,

и в ней такое - искристо и жутко:
"смотри-ка, а там вон что за движуха?",
"кафешка... не вижу... чего-то пьяцца",
силовики у входа толпятся,
сверкают шлемами и мечами,
и запах железа прям и нечаян,
и шелест ленты сигнальной целен,
и вдруг отчетливо четвергово
в просвет между спинами видно сцену:
целует один оборванец другого,

и будто стоп-кадр в киножурнале,
и все, конечно, сюжет узнали,
теперь отводят глаза невольно;
щелчок наручников, пять конвойных,
волна за волной по людскому морю,
на вывеске было, конечно, "д'аморе",
и всем бы - толкаться, вперед проситься,
топтаться, как днем разбуженным совам,
и где-то шепчут "что? оппозиция?",
"понятно - митинг не согласован".

им все понятно. всем все понятно.
в глазах от солнца темные пятна.
смартфоны на запись - где интересней,
а слева судачат: "кто-то воскреснет?",
а справа: "безмолвны - считай, бессильны",
"куда ни взгляни - тут везде осины".
утешьте этих, тех урезоньте,
пусть взгляды скользят их, а речи вянут,
но да - в пейзаже, на горизонте,
и впрямь осина трясет ветвями,

ветвями, осина, трясет, осина,
"увозят в фургоне - в том грязно-синем",
вновь темные пятна в глазах от солнца,
толпа сейчас уже рассосется,
бегут оборванцы, да только проку:
фургону с сиреной плевать на пробки.

а тот, кого не будет в отчетах
и даже в роликах на ютубе,
стоит у "пьяццы" - и безотчетно
все гладит грязными пальцами губы.


- - -

Потому что наконец наступила весна, похожая на весну;
потому что мой Арамис вчера сказал мне: "уже продал", а я ответила: "завтра поцелует",
потому что вчерашнее завтра - сегодняшнее сегодня, а я совсем забыла, как (и из чего) делаются подобные вещи.
забаррикадируйся

= инструкция на всякий случай =

"тут есть, - сказали, - всё, что надо:

инструкция на всякий случай,
листва над узкою тропинкой,
рецепторы в глубинах кожи,
два-три отверстия для счастья,
карманный заменитель неба
на случай пасмурной погоды,
комплект белья на верхней полке,
утюг - на средней,
а на нижней
живёт утешная собака.

погладь собаку перед смертью.
погладь рубашку перед смертью".


(с) Геннадий Каневский.
забаррикадируйся

= безотносительно =

"… Эрос Танатосу говорит: не ври,
у меня еще полон колчан, и куда ни кинь —
всякая цель, глянь — светится изнутри,
а Танатос Эросу говорит: отдзынь!

Эрос Танатосу говорит: старик,
я вызываю тебя на честный бой,
это ж будет смертельный номер, прикинь на миг…
а Танатос Эросу говорит: с тобой?
Ты чего, мелкий, снова с утра пьян?
Эрос крылышками бяк-бяк — просто беда.

А у Танатоса снова черный гремит карман,
он достает и в трубку рычит: д-да…
и поворачивается к Эросу спиной,
и в его лопатке тут же, нежно-зла,
в левой качаясь лопатке, уже больной,
златоперая вспыхивает стрела".


(с) Ирина Ермакова.
беспечно; пролетая над

= стихотворение дня =

"Не бойся ничего, ты Господом любим —
слова обращены к избраннику, но кто он?
Об этом без конца и спорят Бом и Бим

и третий их партнер, по внешности не клоун.

Не думай о плохом, ты Господом ведом,
но кто избранник, кто? Совсем забыв о третьем,
кричит полцирка — Бим! кричит полцирка — Бом!
Но здесь решать не им, не этим глупым детям".


(с) Денис Новиков.
люди-люди

= и происходит ничего =

Я, кароч, прочитала Кинговского "Стрелка". Почти целиком. Больше двух недель терзала меньше 200 страниц, три листа осталось, нет сил, хватит с меня.

у лирического героя
избушка, точно как в сказочке, лубяная,
и он делит в ней время меж спальней и кухней, тихой радостью и хандрою,
никакой заботы не зная.

у эпической героини
избушка, как вы уже поняли, ледяная,
и хозяйка ходит по комнатам - не слишком холодная и не
горячая, не веселая, не смурная.

у лирического героя
каждый день меню как обычно, сетуй - не сетуй:
суп на первое, макарошечки на второе,
никакого десерта.

у эпической героини
нескончаемый перерыв между событиями в сюжете,
она ходит по комнатам, трогает окна за иней,
садится в кресло, жует лакрицу, поправляет манжеты.

у лирического героя
лето - и сны текут сиропом эротики легкой,
и пока он спит, избушка его наполняется мошкарою,
под диваном шуршит полевка.

у эпической героини
на стене висят репродукции магритта и клее:
выцветшие краски, бледность и сбитость линий,
и как будто бумага вдвое картин дряхлее.

у лирического героя есть имя,
у эпической героини тоже есть имя, а как же,
только оба эти слова такие невзрачные и, смешиваясь с другими,
не выделяются. никому ничего не скажут.

вот такая сейчас лирика, такие сейчас герои,
вот такой сейчас эпос, такие вот героини,
их никто не повесит на рее, не пустит к раю, клад для них не зароет,
не покажет им маков, расцветающих на руинах.

нечем развлекаться, кроме себя, и жизнь - как ниточка в паутине:
ничего не попалось в нее, но от ветра вздрагивает порою.

у лирического героя на полке есть книжка об эпической героине,
под подушкой у эпической героини - книжка про лирического героя.
в свете лампы

= так сделай то, что хочется сделать, спой то, что хочется спеть =

"Они жили в полутемной избе, в которой нечего было стеречь;
Они следили за развитием легенд, просто открывая дверь в печь;
И каждый раз, когда король бывал прав, и ночь подходила к ним вброд,
Королева говорила:
- Подбрось еще дров, и я люблю тебя, и к нам идет парусный флот!"
(с).