Category: животные

качели

= такси =

"Жизнь ползет, как змея в траве, пока мы водим хоровод у фонтана" (с) БГ.

если жизнь ползет, как змея в траве,
то гадюка скорей, чем уж.
про какой-то там номер на рукаве
ты поешь,
принимая душ,

про ладонь превратилась в кулак поешь
и про белый снег серый лед.
если жизнь бежит - то пыхтит, как еж,
догоняющий самолет,

если жизнь летит - то как мотылек
в дребезжащий огонь свечи;
ты выходишь из душа, твой взгляд далек;
не забудь:
кошелек,
ключи,

ноутбук,
черновые твои листы,
их махрящиеся края.
если жизнь поет - то поет, как ты,
если жизнь молчит - то как я;

я цитирую гумберта, гумберт - по,
все цитата, что ни спроси.
если жизнь идет, как трамвай в депо,
то давай закажем такси.
забаррикадируйся

= четверг: пейзаж с поцелуем =

и где-то очень скрипят качели,
(и стало больше трамваев вечерних!)
и голубь пинает засохший пряник,
(и больше шума и всякой дряни!)
и девочка лезет мизинцем в помаду
(и это весна, и иного не надо!),
и двое тащат газеты в вязанках,
а мысли их матерны и белесы,
и курит водитель у автозака,
слегка попинывая колеса.

и с крыш водопады, и боже, боже,
чего стало больше, кого стало больше?
собак без присмотра, детей без него же,
стрит-арта, стрит-артеров - вот же, вот же! -
плюс всяких фриков, плюс ярких красок,
бомжей, тусящих по теплотрассам,
веснушек из грязи на джинсах и куртках,
окриков типа "быстрее, Маша!",
ручьев, а в них - скорлупок, окурков,
пакетов от сока, рваных бумажек.

и всё здесь просто, хрустко и хлестко,
что слышишь на улицах, на перекрестках:
"как будто бы ревность",
"пошел на принцип",
"почем? я слышал, всего за тридцать",
"да ну, для бродяги этого много!",
"такая досада - сломала ноготь",
"да сколько ж можно в этой конторе",
"петух на будильнике, реально, слушай!",
и вот текут десятки историй -
десятком ручьев в огромную лужу,

и в ней такое - искристо и жутко:
"смотри-ка, а там вон что за движуха?",
"кафешка... не вижу... чего-то пьяцца",
силовики у входа толпятся,
сверкают шлемами и мечами,
и запах железа прям и нечаян,
и шелест ленты сигнальной целен,
и вдруг отчетливо четвергово
в просвет между спинами видно сцену:
целует один оборванец другого,

и будто стоп-кадр в киножурнале,
и все, конечно, сюжет узнали,
теперь отводят глаза невольно;
щелчок наручников, пять конвойных,
волна за волной по людскому морю,
на вывеске было, конечно, "д'аморе",
и всем бы - толкаться, вперед проситься,
топтаться, как днем разбуженным совам,
и где-то шепчут "что? оппозиция?",
"понятно - митинг не согласован".

им все понятно. всем все понятно.
в глазах от солнца темные пятна.
смартфоны на запись - где интересней,
а слева судачат: "кто-то воскреснет?",
а справа: "безмолвны - считай, бессильны",
"куда ни взгляни - тут везде осины".
утешьте этих, тех урезоньте,
пусть взгляды скользят их, а речи вянут,
но да - в пейзаже, на горизонте,
и впрямь осина трясет ветвями,

ветвями, осина, трясет, осина,
"увозят в фургоне - в том грязно-синем",
вновь темные пятна в глазах от солнца,
толпа сейчас уже рассосется,
бегут оборванцы, да только проку:
фургону с сиреной плевать на пробки.

а тот, кого не будет в отчетах
и даже в роликах на ютубе,
стоит у "пьяццы" - и безотчетно
все гладит грязными пальцами губы.


- - -

Потому что наконец наступила весна, похожая на весну;
потому что мой Арамис вчера сказал мне: "уже продал", а я ответила: "завтра поцелует",
потому что вчерашнее завтра - сегодняшнее сегодня, а я совсем забыла, как (и из чего) делаются подобные вещи.
молоко

= снаружи и внутри =

Давно не, и вот внезапно.
Совершенно определенные фонари, совершенно конкретная комната, но ничего личного. Ладно: почти ничего.


1. снаружи.

небо в сумерках позднего января -
совершенно мартовского оттенка.
ночь. улица. два на ней фонаря.
и ни одной аптеки.

минус двадцать - вполне неплохой предлог
не открывать ни руки, ни даже лица.
все повторяется, нам писал Александр Блок.
только это - не повторится.

чья там цитата - штрих в портрет речевой -
и луна в клети тополиных веток.
я не хочу спрашивать ничего,
но очень жду
и хочу твоего ответа.

2. внутри.

в семь снимаешь куртку и кепку и остаешься голой.
в восемь снимаешь маску и остаешься голой.
в девять снимаешь рубашку и джинсы и остаешься голой.
в десять снимаешь трусы и футболку и остаешься голой.
в полночь снимаешь кожу и остаешься голой.

кажется, слой какой-то еще остался.

мир ужался до комнаты. комната до глаголов.
дыма. люстры. строчек бродсковских стансов.

каждое слово правда только отчасти.

истина где-то рядом и где-то между.

и, трансформируя ловко глаголы в причастия,

ты все надеешься - страдательных будет меньше,

ты все надеешься - действительных будет больше,

вертишь бокал за ножку в пальцах неловких;

мир покачнулся, но это не алкоголь же,

это волна колеблет любовную лодку,

а ты в ней котик - погладь-ка по голове-ка,

брось-ка шуршалку, дай-ка отъесть от ужина;

как же легко ни с хера доверять человеку,

если ему ничего от тебя не нужно,

если он от тебя ничего не хочет -

даже присутствия. даже благополучия.

в два покидаешь лодку. всех целуешь в пупочек.

всем всего наилучшего.

как повернуться - неважно, спиной ли, боком,

и наплевать, насколько напиток крепкий.

я надеваю кожу, трусы, футболку,

джинсы, рубашку, маску, куртку и кепку,

люстра плывет в дыму, звезда золотая,

я, пошатнувшись, жмурю глаза от света -

и не могу понять, чего не хватает

и почему кажусь себе неодетой.



- - -

АПД. Луна - да, луна тоже конкретная.

молоко

= сентябрь =

У сентября наяву четыре лица,
будто у индийского бога, разрушителя ли, творца,

и вот он глядит на нас, обращая каждого пятого в мертвеца
и добавляя зелени - багреца,

и добавляя зелени - желтизны,
каждый наш крик или стон истощая в бессильный рык,
и так мы стоим - почти холодны и слегка грязны -
перед которым из четверых.

Сколько здесь луж еще, и круч, и потерь,
листья, звери и птицы, болезнь и падеж -
а этот, как идол на Збруч-реке (в музее теперь),
видит тебя, в какую сторону ни пойдешь,

и в свете взгляда его, как в свете ксеноновых фар,
гол, беспомощен, тонок - и кто ты вообще таков -

здесь, где веганы строят свой веганский нагльфар
из соцветий календулы, в просторечии - из ноготков,

здесь, где о смерти (зиме?) кричит каждая из примет,
где бесприютно сердцу, пусто уму,
где египтяне придумали - в сонме прочих - Сехмет,
чтобы сказать, что пустыня котик, но не попадайся в когти ему,

где у нас с пустыней одиночества, бескрайней и золотой,
ровно та же история, но мы ж не попадаемся, мы ж
даже не шевелимся - все мы: клубочек, бочонок лото,
оцепеневшая мышь.

Говорят, не в том ли и состоит основание естества,
что не может умереть вторично то, что мертво,
и что всем, кто может вцепиться в слово жив/живо/жива,
пусть-ка будет достаточно и того,

в первую очередь мне, конечно. Я только за,
даже не цепляясь - руки раскинув - жива, здорова, но майн готт,
смерть, случившаяся двадцать девятого четыре года назад,
заново во мне совершается каждый год.

Только и остается - яблоко ладонью ловить, в саду спускаясь с крыльца,
по рецепту Марциала совмещать большой букет и большой кувшин,
помнить, что у сентября наяву четыре лица
и что этот порядок непонятен, но нерушим.

Только и остается - ложиться спать - как медный лист под стальной пунцон,
как покорный Авель на землю у алтаря,

чтоб во сне пришел сентябрь с пятым лицом
чтоб - с единственным - вечным - любимым - твоим - лицом

чтоб со мной остался до октября.
в свете лампы

= "я таскаю любовь, как бумажную розу в петлице, и она прорастает, хотя не должна бы расти" =

"Я таскаю любовь, как бумажную розу в петлице,
и она прорастает,
хотя не должна бы расти.
К нашим окнам давно не слетаются чёрные птицы,
нам в толпе не мерещатся больше дражайшие лица,
но я знаю,
сжимая бумажное сердце в горсти, –
целой жизни не хватит на то, чтоб проститься"

(с) Елена Касьян.

Я таскаю любовь, как бумажную розу в петлице,
и она прорастает,
хотя не должна бы расти.

С момента последнего возвращения из Москвы эти строки обозначают меня.
забаррикадируйся

= разминка: nevermore =

Ничего хорошего, и даже не терапия.
Кажется, это для Синт.


И глаза, как ведра: по край вода
И монетка зрачка на донце.
Это я завела себе никогда,
Как иные заводят питомца.

Так придешь туда не знаю куда,
Есть хозяин, а выход где же.
Глядь - вокруг никогда и еще никогда,
И как будто никто не держит,

Но куда тут уйти - тошнота - теснота -
Дыбом волос - мороз по коже;
И вон тот, погляди, размером с кота,
У тебя же был в детстве похожий,

Или выводок маленьких никогдят,
Осаждают, куда бы деться.
Произносишь: "Но что же они едят?"
И в ответ: "Конечно, владельца.

Ты же чуешь сама - видать по лицу, -
Тянут самое нутряное,
Как пиявки - сначала тлен и гнильцу,
А потом и все остальное:

Грусть, и радость, и стон, и шепот, и вой,
Север, юг, и восток, и запад;
Погоди-ка минутку: здесь есть и твой.
Он сейчас прибежит на запах".

Я гадаю: этот, который зима?
Или тот, из страха и боли?
"Может, лучше выберу я сама?" -
"Жаль, но выбор не за тобою".

Что-то бьется - идет - суета - возня;
Да, нельзя; но нельзя ли, нельзя ли?!
И почти с сочувствием на меня
Смотрит этот как бы хозяин.

Всё - как лучшие сны - как худшие сны,
Жилка дергается у века:
Я же знаю, мой подойдет со спины
И размером он - с человека.

А хозяин мне такой: "Без обид,
Я не я, а оно само же.
Твой сперва не сможет тебя убить,
А потом, наверное, сможет.

Ну, попробуй ходить по краешку трасс
Меж любовной лодкой и бытом.
Ну, считай, что это зоомагаз
И что ты сегодня с прибытком.

Или делай вид, что так не впервой,
Или прячься где за вещами
И не думай... оппа, а вот и твой!
Без обид. Удачи. Прощаюсь".

Так прикинуть: длительность. Глубина.
В целом что-то вроде конвоя:
Типа можно считать, я была одна,
А теперь с никогда нас двое.

И вода в глазах, и ум западня;
Мы идем куда-то в потемках.

Никогда себе завело меня,
Как щеночка или котенка.
самолетик

= изумрудный город =

когда мне было семнадцать,
я решилась на переезд,
и не то что мне этого не хватало,

просто умерла моя тетя;
мы с ней не общались,
признаться,
никакими местами,

но она оставила мне квартиру
в мегаполисе,
в одном из центральных кварталов -

ну, не знаю,
видимо, тете
просто больше некому было
ее оставить.


Collapse )
я сижу у окна

= сие море великое и пространное... =

Кажется, что на клавиатуре отпечатывается щека,
Когда на щеке отпечатывается клавиатура.

Меня учили, как учат плавать щенка -
Сразу бросив в большую литературу,
Еще объясняли: где мягкие обложки, там мелко и всякая муть,
Много приманок, болото, это почти что принцип,
Там легче, но выше риск увязнуть и утонуть.
Правда, где глубоко, там выше риск раствориться,
Выше риск захлебнуться, глотай за главой главу,
Хватит оглядываться на парты родной камчатки.

Я живу и барахтаюсь. Иногда даже кажется, что плыву.
Иногда мне мерещатся на воде мои отпечатки.
Ассоль

= пятнадцать двадцать шесть =

Это как шестнадцать тридцать семь, только личное. 2оо2 год, первый поцелуй, еще одна попытка все перепридумать.

Сказали: флюгер был, да ветер снес. Твой капитан прозрачноглазый Грант. Деревья в метастазах птичьих гнезд, слепившихся, как в гроздья виноград. Беззвучный до тоски пунктир ворон. Ржавеющая старая коса. А небо - не перламутр, не серебро: постиранная мокрая джинса. Убьют, и воскресят, и вновь убьют. И ты своя, но непонятно чья. И родина - чуть зябкий неуют, апрель и запах талого ручья, в слюде запечатленное лицо, стой, мерзни, мокни, вылупляйся из глухих имен, безвестных мертвецов, из улиц деревенских, влажных изб, из их немого стылого нутра, из глины, из помета голубей на колокольне. Это не игра. Убей себя, воскресни, вновь убей. Запомни: нет ни следствий, ни причин, икона не икона, хлам не хлам. И просто неосознанно шепчи: "В деревне Бог живет не по углам". Дай имя землям этим и реке. Дели всю жизнь на здесь и где-то там. Воспоминанье тает вдалеке, простор, туман, и в нем твой капитан. И смутно: прошлогодняя трава, смех детский и клочкастая коза. Твой капитан тебя поцеловал, а ты и слова не могла сказать. В ночи поштучно гаснут огоньки. Шаги бесшумны, запахи горьки. Не выйти дважды из одной реки.
Не выйти дважды из одной реки.