Category: происшествия

молоко

= сентябрь =

У сентября наяву четыре лица,
будто у индийского бога, разрушителя ли, творца,

и вот он глядит на нас, обращая каждого пятого в мертвеца
и добавляя зелени - багреца,

и добавляя зелени - желтизны,
каждый наш крик или стон истощая в бессильный рык,
и так мы стоим - почти холодны и слегка грязны -
перед которым из четверых.

Сколько здесь луж еще, и круч, и потерь,
листья, звери и птицы, болезнь и падеж -
а этот, как идол на Збруч-реке (в музее теперь),
видит тебя, в какую сторону ни пойдешь,

и в свете взгляда его, как в свете ксеноновых фар,
гол, беспомощен, тонок - и кто ты вообще таков -

здесь, где веганы строят свой веганский нагльфар
из соцветий календулы, в просторечии - из ноготков,

здесь, где о смерти (зиме?) кричит каждая из примет,
где бесприютно сердцу, пусто уму,
где египтяне придумали - в сонме прочих - Сехмет,
чтобы сказать, что пустыня котик, но не попадайся в когти ему,

где у нас с пустыней одиночества, бескрайней и золотой,
ровно та же история, но мы ж не попадаемся, мы ж
даже не шевелимся - все мы: клубочек, бочонок лото,
оцепеневшая мышь.

Говорят, не в том ли и состоит основание естества,
что не может умереть вторично то, что мертво,
и что всем, кто может вцепиться в слово жив/живо/жива,
пусть-ка будет достаточно и того,

в первую очередь мне, конечно. Я только за,
даже не цепляясь - руки раскинув - жива, здорова, но майн готт,
смерть, случившаяся двадцать девятого четыре года назад,
заново во мне совершается каждый год.

Только и остается - яблоко ладонью ловить, в саду спускаясь с крыльца,
по рецепту Марциала совмещать большой букет и большой кувшин,
помнить, что у сентября наяву четыре лица
и что этот порядок непонятен, но нерушим.

Только и остается - ложиться спать - как медный лист под стальной пунцон,
как покорный Авель на землю у алтаря,

чтоб во сне пришел сентябрь с пятым лицом
чтоб - с единственным - вечным - любимым - твоим - лицом

чтоб со мной остался до октября.
высоко

= пять стихотворений Линор Горалик =

Вся столица сияла, сияла да толковала,
как Маруся над лесом летала да токовала.
Вся станица слушала, слушала да кивала,
как Маруся певала:

"Да, допускаю, что будущее тревожно,
но войско Твое отважно.
Из того, что нужно, многое невозможно
и потому неважно.
Все, что от Бога, страшно.
Все, что от мамы, ложно.
Все остальное, в целом, совсем несложно:
         Смерть непреложна,
         Истина неизбежна."

У Маруси два пулевых, одно ножевое.
Немцы ее того - а она живая.


Collapse )
беспечно; пролетая над

= эта бабушка мертва уже две станции =

В честь дня св.В. решила развлечь себя, поучаствовать в бесполезном флешмобе и научиться говорить/писать "я люблю тебя" на иврите.
И внезапно обнаружила, что это будет по-разному, в зависимости от того, к мужчине обращаешься или к женщине.
И как-то на этом месте разочаровалась в идее. Попырилась в транскрипцию, повспоминала буквы и закрыла источник бесценного и бесполезного знания, так ничего и не усвоив.

Пусть будут ирландцы, про которых читала вчера.
Tá grá agam duit.
Есть любовь у меня для тебя.
Отличная, я считаю, формулировка.

- - -

Краткий русско-ирландский разговорник, для Реды.
И для всех. Виктория Райхер, "Языковой барьер".
Сразу вспоминаются наши с Вирной рассуждения (универских времен) о том, почему авторы фанфиков по Толкину в массе своей пишут диалоги русским по-белому, а признания в любви, ласковости, нежные назвища и т.п. - на эльфийском, что создает ощущение внезапного перехода персонажей на другой язык в эти моменты (не желательное и понятное, как у Ремарка в "Триумфальной арке", напр., а ничем не обусловленное; при всем нашем переводческом образовании и теоретической подкованности в теме "Гарри Поттер и безэквивалентная лексика").
забаррикадируйся

= осколки и осколочные ранения =

1.
Бесполезно спрашивать у тебя, тополь, спрашивать у тебя, ясень,
Как мне найти лирического героя.
Когда существует выбор, плакать или смеяться,
Я выбираю второе.
Бесполезно спрашивать, где брать новые смыслы, какие выставить планки,
Зачем мне все эти роли.
Если есть только выбор, плакать или же плакать,
Я остаюсь верна себе и выбираю второе.

2.
Время собирать рубашки, увешиваться каменьями,
Жить в чужих квартирах и не хотеть своей тем не менее,
Гладить чужих котов и не хотеть своего тем более,
Выпрямляться, идти, держа осанку, это от боли,
Это как будто весь вечер пить, пренебрегая закусками,
Время садиться на Братиславской, переходить на Курскую,
Время помнить, что снится, и забывать, что явлено.
А скажите, та, что живет мою жизнь, это именно я ведь?

3.
Лабиринты стеллажей удивительны и беспредельны,
Хищный взгляд на добычу, довольный клекот.
Обращайте вниманье на невидимые предупрежденья
На обложках и переплетах.

Эта книга станет кроватью/дверями/няней,
Хлебом насущным, привычкой неистребимой.
Эта книга просто книга, она ничего не меняет.
Это мертвая книга, но живую ее любили.

Что обычно происходит с обрушивающимися словами?
Бьют, в волосах застревают, скатываются по коже.

Книга, на которой написано "осторожно, медленно убивает".

Будьте неосторожны.

4.
Это задача для самой младшей из младших школ:
Самоубийца Егор поднимается на небоскреб пешком,
Отдыхает на площадках, выходит на крышу, грубо взломав замок,
Садится на корточки, морщится, заметив, что сильно взмок,
Достает бутылку кефира, мятый жует бутерброд,
А потом становится на парапет, закрывает глаза и шагает вперед.
Это происходит на пятьдесят втором этаже,
Но двумя секундами позже Егор передумывает уже,
Раскаивается, отчаивается, хочет вернуться, все переиграть с начала совсем.
Высота каждого этажа ровно три сорок семь,
Массу Егора в куртке и с рюкзаком посчитаем за шестьдесят,
Ускорение, если не помните, в учебнике можно взять,
Ветром пренебрегаем, внизу автострада и теннисный корт.
Сколько этажей против воли пролетит самоубийца Егор?

5.
В слове "любовь" при подсчете двенадцать букв -
Буква за две, как день за два.
Одиночество мое всегда Екатеринбург,
Даже если сейчас Москва.

(10 ноября, Люблинско-Дмитровская и Таганско-Краснопресненская ветки; 12 ноября, Замоскворецкая ветка и Нагатинский затон; 13 ноября, Баррикадная-Братиславская-Таганская; и где-то между; и я по-прежнему не умею быть целиком там, где нахожусь сейчас).

молоко

= день первого снега =

Приснился сон, в котором люди сами выращивали себе смерть, вроде домашнего животного или цветка. Кормили ее, разговаривали (разговаривать - обязательное условие). Одна женщина родила себе смерть в виде ребенка и растила так. Потом говорила, что хотела родить изумруд или жемчужину. Еще был другой сон, его помню хуже, самая яркая деталь - как я утыкаюсь носом и губами в теплую, под самыми волосами, шею, и тоскливо прошу о чем-то: "Князюшка, князюшка... пожалуйста..."; в этом втором сне было сколько-то секса, сколько-то пожаров и рек и много смерти. Обычной смерти, которую не надо выращивать.


мое сердце должно быть похоже на красный мак
с бархатистыми волосатенькими лепестками
на должностную инструкцию в которой на мате мат
на досадную как забыть зацепку на ткани

но октябрь не вскрытие просто неназванный водоем
как боксерские груши фигуры привыкли к ударам
птичий рынок щенок анубиса в картонной коробке с тряпьем
не смотри ему в глаза говорит мужик забирай задаром

будет тощий теплый чувак отчасти завернутый в палантин
сдержанно косящиеся соседи в двадцать третьем трамвае
мое сердце должно быть похоже на острую цифру один
и еще на мак на ветру и еще на что забываю

что отдать по длинному списку положено октябрю
и отдам конечно отдам без вариантов как все вы
но хотя бы не только себе отныне пельмени варю
на двоих открываю любую банку консервов

утром и вечером прогулка пустыня глина болото гать
ветер северный снежный а ждем молочный восточный
а на что мое сердце похоже хватит гадать и предполагать
вырастет взрослый анубис узнает точно
в свете лампы

= и как-то так тоже =

"Нет, это не цель, а всего лишь средство,
Чтобы пробудить полузабытые чувства -
И я пропускаю удар в самое сердце,
Как всегда, из любви к искусству..."

(с) А. Погольский.

- - - - - - - - - - - - - - - - -

Отрывок из одного письма
(самое важное, конечно, остается за кадром, но тем не менее):

"Я бы хотел поговорить с Вами о смерти сегодня, о мой лирический герой. Очень скоро Вас не станет: Вы подойдете к алтарю одним человеком, а отойдете уже другим. Вот такая малая, но очень приятная жертва Танатосу.
(...)
Искренне надеюсь, что Вы и без меня все понимаете, но пишу это, потому что знаю, как порой человеку нужна уверенность. Людям свойственно умирать гораздо чаще, чем кажется на первый взгляд. Многое в нашей жизни на символьном уровне есть не что иное как мистерия имени Танатоса.
Так танцуйте, пойте, смейтесь и любите, пока все мы благодаря Ему и не без помощи Его воссоединимся. Пейте вино и никогда ничего не бойтесь. На этом прощаюсь, и если Вы когда нибудь захотите, мы можем сыграть с вами в кости  или просто никогда не увидеться.
А меня ждет мой дилижанс и пара мертвых европейских друзей.
Легкой дороги".
львяк

= Екатеринбург =

После Бегущего Города.
И потому что мне уже примерно неделю не хочется никуда ехать. Гм. Ну ладно. Почти не хочется. Все равно непривычное ощущение. Как будто добровольного выбора ранней осени и медленной смерти.


Триста рублей дорога в аэропорт,
А до вокзала пешком пятнадцать минут,
И не припомнить, с насколько же давних пор
Стала вменять неподвижность себе в вину.

Город плывет в торфяном пожарном дыму,
В небе высоком - черный пунктир стрижат.
Сердце молчит. Неведомо почему,
Только впервые не хочется уезжать.

Падаю с каждым ярким желтым листом,
Делаю низки ягод, грибов и дней.
Сложные отношенья со словом "дом",
Но не со словом, а с домом - того сложней.

Горечь несделанных выборов, сладость мук,
Топкая память детства в каждом дворе.
Знаю метафоры все про янтарь и мух -
И все же оставьте меня насовсем в сентябре,

Знаю, оставьте, кто предпочел уют,
Кто выбрал дом, не дорогу - считайте, мертв.

Рельсы зовут, почти что неслышно поют.
Воздух тягуч и спел, как таежный мед.